воскресенье, 28 августа 2016 г.

Александр Дюма. Воды Экса. (курорт Экс-ле-Бен)

Курортная читальня: сегодня для вас, друзья, путевые записки знаменитого писателя. Александр Дюма в 1832 г. привез из путешествия на воды в Савойю новеллу «Воды Экса». 
❝ Было бы слишком долго описывать всевозможные кабины и системы душей, которые в них принимают больные. Температура воды в душах разная, температура же воздуха в кабинах одна и та же, то есть тридцать три градуса.
Экс-ле-Бэн  (фр. Aix-les-Bains), является одним из самых известных термальных курортов Франции. Приятного чтения и хороших выходных! 

Воды Экса

Экс-ле-Бен. Королевские термы, 1855
Мы выехали из Шамбери тотчас же после обеда, за который пришлось выложить целых восемнадцать франков, что, конечно, не нанесло ущерба бюджету хозяина ресторации по имени Шевалье, и прибыли через час в Экс-ле-Бен. Первое, что мы услышали, остановившись на городской площади, был на редкость громкий и четкий возглас: «Да здравствует Генрих V!». Я тотчас же высунул голову из окошка кареты, решив, что в стране, управляемой столь нетерпимым правительством, не премину увидеть арест легитимиста, рискнувшего публично выразить свое мнение. Я ошибся: ни один из десяти – двенадцати карабинеров, которые расхаживали по площади, не сделал ни малейшего движения, чтобы схватить виновного. 
Все три постоялых двора Экса были битком набиты: холера принесла сюда множество трусов, а политическое положение в Париже – множество недовольных; таким образом, Экс оказался средоточием как потомственной аристократии, так и аристократии денежного мешка. Первая была представлена маркизой де Кастри, вторая бароном Ротшильдом; маркиза, как известно, пользуется репутацией одной из прелестнейших и остроумнейших парижанок.

Впрочем, такое стечение народа не привело к повышению цен на квартиры или продукты питания. Я снял у бакалейщика довольно хорошую комнату за тридцать су в день и превосходно поужинал за три франка у местного ресторатора. Эти подробности, неинтересные для большинства, приведены здесь лишь для нескольких пролетариев вроде меня, которые придают им немалое значение. 
Я попробовал заснуть, но сделать это оказалось невозможным раньше полуночи; дело в том, что на городской площади собралось человек тридцать денди, а чем громче кричат эти горлопаны, тем им бывает веселее. Среди поднятого ими гвалта я различил одно имя, правда, в течение какого-нибудь получаса оно повторилось десятки раз; только и слышно было: Жакото, Жакото! Я подумал, естественно, что человек, носящий его, какая-нибудь знаменитость, и спустился вниз, дабы познакомиться со столь выдающейся личностью. 
Виктор Эммануил II, король Пьемонта и Сардинии в Экс-ле-БенеНа площади имелось два кафе; одно пустовало, другое было переполнено; одно хирело, другое процветало. Я спросил у своего хозяина, в чем кроется причина такого предпочтения публики; он ответил, что привлекает ее Жакото. Я не посмел спросить, кто такой Жакото, из страха показаться слишком провинциальным, и направил свои стопы к переполненному кафе; все столики были заняты; за одним все же оказалось свободное место, я завладел им и позвал официанта. 
Мой призыв остался без ответа. Тогда я прибегнул к своему самому зычному голосу, но и это не помогло. 
– Ви нетафно прибили к Экс? – спросил меня с немецким акцентом один из моих соседей – он поглощал пиво и выдыхал дым. 
– Сегодня вечером. 
Он кивнул, как бы говоря: в таком случае все понятно, и, повернув голову в сторону двери, произнес лишь одно слово: 
- Чакона! 
– Сию минуту, сударь! – ответил чей-то голос. 
И тут же появился Жакото; это был всего-навсего старший официант. Он остановился у нашего столика: стереотипная улыбка не сходила с его толстого, добродушного и глупого лица. Видели бы вы эту физиономию! Пока я заказывал смородиновую настойку, раздалось одновременно множество голосов: 
– Жакото, сигару! – Жакото, газету! – Жакото, огня! 
Откликаясь на каждый возглас, Жакото тут же извлекал требуемую вещь из кармана; мне на мгновение показалось, что он обладал волшебным кошельком Фортунатуса. 
В ту же минуту из темной залы, смежной с кафе, донесся еще один голос: 
– Жакото, двадцать луидоров! 
Жакото приложил руку к глазам, взглянул на того, кто обращался к нему с этой просьбой, и, вероятно удостоверившись в платежеспособности клиента, порылся в своем чудодейственном кармане, извлек из него пригоршню золотых монет и, ничего не прибавив к своим обычным словам: «Сию минуту, сударь!» – вышел, чтобы принести мне настойку.
– Ты проигрался, Поль? – спросил молодой человек, сидевший за соседним столиком. 
– Потерял три тысячи франков... 
– А ви играете? – спросил меня немец. 
– Нет. 
– Почему? 
– Я недостаточно беден, чтобы мечтать о выигрыше, и недостаточно богат, чтобы рисковать проигрышем. 
– Ви прави, молодой шеловек! Шакото! 
– Сию минуту, сударь! 
– Пиво и сигара. 
Жакото принес ему шестую сигару и четвертую бутылку пива, предложил огня и откупорил бутылку. 
Пока я пил настойку, двое наших попутчиков подошли к моему столику и хлопнули меня по плечу; с дюжиной приятелей, встреченных в Эксе, они собрались на следующий день ехать купаться на озеро Бурже в полулье от города и пришли спросить, не желаю ли я примкнуть к ним. В моем согласии можно было не сомневаться; я поинтересовался только, как мы туда доберемся; они ответили, чтобы я ни о чем не тревожился: все улажено. И я преспокойно отправился спать. 
Наутро я был разбужен громким шумом под моим окном. На этот раз имя Жакото было заменено моим собственным именем, и не менее тридцати глоток выкрикивали его что есть мочи, стараясь докричаться до моего третьего этажа. Я соскочил с кровати, думая, что в доме пожар, и подбежал к окну. Тридцать – сорок наездников верхом на ослах выстроились в два ряда на площади, перегородив ее во всю ширину. Такое зрелище привело бы в восторг самого Санчо. И все они приглашали меня присоединиться к их компании. 
Я попросил на сборы пять минут, каковые и были мне дарованы. С редкой любезностью, которую читатель оценит ниже, в мое распоряжение была предоставлена великолепная ослица по кличке Кристина. Маркиз де Монтегю верхом на породистом вороном жеребце был единогласно провозглашен генералом и командиром всей нашей оравы; он дал сигнал к отъезду, обратившись к нам с кратким напутствием, которое было в ходу у полковников кирасир: 
– Вперед! По четверо в ряд, рысью, если желаете, галопом, если можете! 
Мы и в самом деле тронулись в путь, причем каждого из нас сопровождал мальчишка, коловший булавкой круп осла. Десять минут спустя мы были на озере Бурже, но надо признаться, что выехало нас из Экса тридцать пять, а на место прибыло только двенадцать: пятнадцать наездников вылетели из седла по дороге, а восемь остальных никак не могли заставить своих ослов отказаться от свойственного им медленного шага; зато моя Кристина неслась, как конь Персея. 
Александр Дюма. Воды Экса. "Надо было прибыть на озеро Бурже после купанья в нашей грязной Сене, чтобы понять, с каким наслаждением мы бросились в его воды". Швейцарские и савойские озера – подлинное чудо, с их голубой прозрачной водой, сквозь которую можно разглядеть дно на глубине восьмидесяти футов. Надо было прибыть на озеро Бурже после купанья в нашей грязной Сене, чтобы понять, с каким наслаждением мы бросились в его воды. 
В противоположном конце озера виднелось довольно примечательное здание; я заставил с головой погрузиться в воду одного из своих спутников и, как только он вынырнул, спросил у него, что это за сооружение. Приятель не остался в долгу: он положил мне руки на макушку, а ноги на плечи и отправил меня на глубину пятнадцати футов; затем, воспользовавшись минутой, когда моя голова показалась над поверхностью озера, ответил: 
– Это Откомб, место погребения герцогов савойских и королей сардинских. 
Я поблагодарил его. 
Было решено позавтракать в Откомбе, а затем посетить королевские гробницы и перемежающийся ключ. Но лодочники предупредили нас, что от осмотра последней достопримечательности придется отказаться, ибо неделю тому назад источник иссяк из-за наступившей жары – двадцати шести градусов выше нуля. 
Вся наша компания одобрила это решение, но тут было высказано вполне разумное замечание, что тридцать пять молодцов вроде нас нелегко накормить яйцами и молоком, единственными продуктами, которые, по всей вероятности, можно найти в бедной савойской деревушке. Вот почему в Экс был отправлен мальчишка с двумя ослами; мальчику вручили записку для Жакото с просьбой послать нам по возможности сытный завтрак; оплатить расходы мы обязали тех, кто свалится на обратном пути со своих ослов. 
Нетрудно догадаться, что мы прибыли в Откомб раньше нашего посыльного и, чтобы не терять времени даром, направились к церкви, где находятся гробницы. 
Хотя эта прелестная церквушка построена в наше время, но по своему стилю напоминает готическую. Если бы ее стены приобрели тот темный налет, который чередование веков накладывает на предметы, можно было бы отнести ее к концу XV века. 
При входе в церковь наталкиваешься на гробницу ее основателя, короля Карля-Феликса; так и кажется, что, доверив церквушке прах своих предков, этот последний представитель знатного семейства пожелал как благочестивый сын охранять у двери останки своих праотцов, род которых насчитывает более семи столетий. 
По обеим сторонам прохода, ведущего к алтарю, выстроились великолепные мраморные гробницы, в которых покоятся савойские герцоги и герцогини; в ногах у мужчин лежит лев – олицетворение храбрости, в ногах у женщин левретка – символ верности. Герцоги, избравшие путь святости вместо бранного пути, облачены в сабо и власяницу – в знак смирения и жизни, отданной Богу; за редким исключением, эти памятники прекрасно выполнены и поражают своей силой и наивностью; но как бы опровергая прежних мастеров и оспаривая их трактовку образа, над каждой могилой высечен одним из современных художников овальный или квадратный барельеф, изображающий сцены войны или покаяния из жизни того, кто здесь покоится. «Безвкусные» доспехи, облекающие усопшего на надгробной статуе, заменены греческим костюмом, в руки ему вложен меч или дротик, которым он готовится нанести удар в условной позе Ромула или Леонида. Видимо, теперешние художники слишком горды, чтобы подражать древним мастерам, и наделены слишком пылким воображением, чтобы стремиться к правде жизни. Да не тревожит их совесть! 
Мы встретили нескольких монахов, которые молились за упокой души своих прежних сеньоров. Монахи эти живут в аббатстве Сито по соседству с церковкой и обязаны поддерживать в ней порядок; аббатство было основано в начале XII века и дало миру двух пап: Жоффруа де Шатийона, ставшего римским первосвященником в 1241 году под именем Селестена VI, и Жана Гаетана де Юрсена, восшедшего на папский престол в 1277 году под именем Николая III. 
Пока мы осматривали аббатство и расспрашивали монахов, прибыла заказанная нами провизия, и великолепное угощение уже готовилось для нас под сенью каштанов, в трехстах шагах от монастыря. Услышав эту приятную весть, мы простились со святыми отцами и поспешили бодрым шагом в указанное место. Перемежающийся ключ остался влево от нас. Я все же удосужился взглянуть на его русло и встретил там своего вчерашнего немца с сигарой в зубах; он уже три часа стоял, заложив руки за спину, и терпеливо ожидал, когда же наконец потечет вода: ему забыли сказать, что ключ пересох еще неделю тому назад. 
Я присоединился к моим товарищам, возлежавшим, как римляне, вокруг приготовленного пиршества; даже беглого взгляда на разложенные яства было достаточно, чтобы отдать справедливость Жакото: это был один из редких людей, поистине достойных своей славы. 
Когда все припасы были съедены, вино выпито, бутылки разбиты, мы подумали о возвращении и вспомнили о нашем утреннем уговоре, а именно: седокам, свалившимся с ослов на обратном пути, вменялось в обязанность уплатить долю тех, кто удержится в седле. Бросив ретроспективный взгляд на нашу поездку, мы признали, что она была настоящим пикником. 
По возвращении в Экс мы нашли город в неописуемом волнении. Те, у кого были собственные лошади, приказывали запрягать их, те, у кого лошадей не было, нанимали экипажи, те, кому таковых не хватало, осаждали конторы дилижансов; кое-кто даже собрался уйти из города пешком; дамы в смятении окружили нас, слезно моля уступить им наших ослов, а на все наши расспросы собеседники отвечали одним словом: «Холера!» Видя, что невозможно добиться толка от этих обезумевших людей, мы вызвали Жакото. 
Он вышел к нам, на глазах у него были слезы. Мы спросили, что же, в конце концов, здесь произошло. 
Вот что он рассказал: 
Некий инженер-литейщик похвалился по приезде в Экс, что ему удалось избежать шестидневного карантина, введенного королем Сардинии для всех приезжих, как вдруг после завтрака с ним приключились колики и головокружение. К несчастью, инженер имел неосторожность пожаловаться на свое здоровье, и в ту же минуту сосед по столику признал у него все симптомы азиатской холеры; окружавшие их люди повскакали с мест, испуская дикие вопли, а несколько человек выбежали на площадь, крича: «Холера! Холера!» Так иной раз кричат: «Пожар! Пожар!».
Больной, привыкший к таким недомоганиям, – обычно он излечивался сам с помощью чая и горячей воды, – не обратил особого внимания на эти крики. Он хотел было спокойно вернуться в отель и приняться за свое обычное лечение, когда за дверью кафе его встретили все пятеро врачей местной водолечебницы. Он собрался приветствовать этих светил савойской медицины, но резкие колики вырвали у него стон, и рука, вместо того чтобы приподнять шляпу, машинально коснулась живота, средоточия боли. Пять врачей обменялись взглядом, означавшим: «Случай весьма серьезный». Двое из них схватили пациента за руки, пощупали у него пульс и заявили, что у больного начальная стадия холеры. 
Вспомнив злоключения г-на де Пурсоньяка, инженер попытался объяснить врачам, что, несмотря на все его почтение к их профессии и учености, ему лучше знать собственное заболевание – оно случалось с ним десятки раз – и что симптомы, которые они считают холерными, свидетельствуют попросту о несварении желудка, и он потребовал отпустить его, ибо намеревался заказать чай у себя в отеле. Но врачи заявили, что не в их власти удовлетворить эту просьбу, поскольку правительство поручило им следить за санитарным состоянием города, а посему все приезжие, заболевшие в Эксе, принадлежат им по праву. Несчастный инженер сделал последнюю попытку и попросил дать ему четыре часа, чтобы полечиться своим способом; по прошествии этого времени он соглашался, если не выздоровеет, предоставить себя в полное распоряжение медицинской науки. На что наука ответствовала, что азиатская холера, та самая, которой заболел их пациент, шутить не любит и что через четыре часа он будет мертв. 
Пока длился спор, врачи о чем-то договорились между собой, один из них вышел и вскоре вернулся в сопровождении четверых королевских карабинеров под командованием бригадира, который спросил, покручивая ус, где находится строптивый холерный больной. Ему указали на беднягу; двое карабинеров схватили его за руки, двое других – за ноги, бригадир вытащил из ножен саблю и, печатая шаг, отправился вслед за своими подчиненными. Пятеро врачей пристроились в хвосте процессии, а инженер, вне себя от ярости, кричал во все горло и впивался зубами во все, до чего мог дотянуться. То были поистине все симптомы азиатской холеры второй степени: болезнь прогрессировала на глазах. 
Прохожие могли воочию убедиться в этом. Люди восхищались самоотверженностью достоуважаемых врачей, смело пренебрегающих заразой, а сами спешили спастись бегством. Во время этой паники мы и вернулись в город. 
Тут наш немец хлопнул по плечу Жакото и спросил у него, не потому ли кажется таким испуганным весь народ, что перемежающийся ключ высох. Жакото повторил с начала до конца свой рассказ. Немец выслушал его со своей обычной серьезностью, а когда повествование подошло к концу, ограничился возгласом: «Неужели?» – и направился к водолечебнице. 
– Куда вы идете, сударь, куда? – кричали ему со всех сторон. 
– Навестит болного, – ответил он и продолжал путь. 
Десять минут спустя он вернулся все тем же размеренным шагом. Его окружили, забросали вопросами о холерном больном. 
– Его фскрыфают, – ответил немец. 
– Как вскрывают? 
– Да, да, ему фскрыфают шивот, – и он пояснил свои слова жестом, который не оставлял никакого сомнения в характере операции. 
– Так, значит, он умер? 
– Да, наферно, – ответил немец. 
– От холеры? 
– Нет, от несфарения шелутка: нешастный шеловек! Он много ел, и ему било болно. Они посатили его в горашую ванну, и это погубило его. Вот и все. 
Это была сущая правда; назавтра инженера похоронили, а день спустя никто уже не помышлял о холере. Одни только врачи продолжали утверждать, что их пациент умер от этой злой болезни. 
На следующий день я отказался от удовольствия искупаться в озере. Мое пребывание в Эксе близилось к концу, и мне хотелось подробно осмотреть римские термы и современные ванны. 
Различные перемены, происшедшие со времени нашествия варваров, которым приписывают первое уничтожение римских терм, и пожар, случившийся в 1630 году, изгладили из памяти людей целебное действие вод Экса. К тому же дождевая вода, которая стекает с окрестных гор, неся с собой камни и растительный покров, постепенно покрыла древние римские сооружения слоем земли восьми – десяти футов толщиной. Только в начале XIX века врач по фамилии Кабьа, живший в небольшом городке провинции Дофине, открыл целебные свойства теплых источников Экса, на которые местные жители не обращали ни малейшего внимания. Сделанный им химический анализ воды показал, несмотря на все свое несовершенство, тайну ее эффективности при лечении некоторых болезней; по возвращении в свой родной город Кабьа стал не только рекомендовать эту воду, но и сам поехал в Экс с первыми богатыми пациентами, которые согласились испытать ее действие на себе. Их выздоровление послужило поводом к изданию небольшой брошюры под заглавием «О случаях чудесного излечения и об особенностях вод Экса». Брошюра вышла в Лионе в 1824 году и принесла громкую известность Эксу, которая с тех пор непрерывно растет. 
Арка или, вернее, аркада, руины храма Дианы и остатки терм – таковы памятники старины, сохранившиеся в Эксе от эпохи римского владычества. 
Кроме того, при рытье могил в церковке, которая стоит на берегу озера Бурже, были найдены жертвенник Минервы, урна для крови жертвенных животных и острый каменный нож для их заклания. Однако в приступе религиозного рвения местный священник приказал уничтожить все эти предметы. 
Римская арка была предметом длительных споров: одни считали ее входом в термы, расположенные поблизости, другие – надгробным памятником и, наконец, третьи – триумфальным въездом в город
Римская арка была предметом длительных споров: одни считали ее входом в термы, расположенные поблизости, другие – надгробным памятником и, наконец, третьи – триумфальным въездом в город. 
И хотя надпись на арке ничего не говорит о том, с какой целью она была воздвигнута, мы все же узнаем из надписи на ней имя того, кто велел ее построить. Вот эта надпись: 
L.POMPEIUS Kampaner

ЖИВОЙ безопасный * 

______________ 
* Л.Помпей Кампан при жизни построил (лат.). 

Отсюда и название арки «Помпейская».

От храма Дианы мало что уцелело. Его плиты частично пошли на постройку великолепных лестниц экского клуба*, а остальные, сохранившиеся лучше всего, были скрыты под зданием плохонького театра, которому они послужили фундаментом. 
______________ 
* В этом клубе собирались по вечерам все купальщики. (Прим. автора.) 

Александр Дюма. Воды Экса. Римские термы
Не повезло и римским термам, оказавшимся под домом некоего Перрье. Мы говорили выше, что дождевая вода постепенно занесла землей все античные здания; термы полностью исчезли, и никто не знал о них до тех пор, пока Перрье не нашел их при перестройке своего дома. 
Четыре ступеньки античной беломраморной лестницы ведут к восьмиугольному бассейну двадцати футов длиной, окруженному скамьями амфитеатра, на которых располагались купальщики; и скамьи, и дно бассейна облицованы белым мрамором. Под всеми уступами амфитеатра проложены трубы, а над последним уступом видны отдушины, через которые пар проникал в помещение. В бассейне стоял огромный мраморный чан с холодной водой: римляне погружались в нее сразу же после паровой ванны. Чан был разбит при раскопках, но покрывавший его дно осадок высох, слежался и дает точное представление о его первоначальных размерах и форме. 
Под бассейном имелся резервуар для горячей воды, пары которой, как мы уже говорили, поднимались до верха помещения. Резервуар был, видимо, очень велик, ибо стена, находившаяся рядом с ним, попорчена в высоту на целых семь футов. 
Открыта была лишь верхняя часть этого резервуара, но, исследуя выступающие из земли квадратные капители его колонн и переходя, согласно архитектурным правилам, от известного к неизвестному, можно предположить, что основанием своим они уходят в почву на глубину девяти футов; колонны эти кирпичные, и на каждом кирпиче начертано имя поставщика: звали этого человека Гларианус. 
В конце узкого коридора находится небольшое помещение размером восемь футов на четыре; это не что иное, как частный бассейн на двоих; он целиком облицован белым мрамором и покоится на кирпичных колоннах, между капителями которых текла по трубам теплая вода. В бассейн спускались по лестницам, соответствующим по размерам его длине и ширине. Под ними проходили горячие трубы, чтобы ногам купальщиков было тепло и холодный мрамор не остужал воды в бассейне. 
Впрочем, эти раскопки, которые якобы делались хозяином участка в научных целях, на самом деле имели лишь одно назначение – вырыть под его домом погреб, куда теперь и ведет упомянутый выше коридор. 
Выбравшись из подземелья, мы увидели в саду античный меридиан – он мало чем отличается от теперешних. 
Из современных зданий следует упомянуть о клубе и о водолечебнице. 
Клуб служил для времяпрепровождения купальщиков, и мы уже вскользь упоминали о нем, говоря о храме Дианы. Внеся в кассу клуба двадцать франков, вы получаете личную карточку, открывающую вам доступ во все клубные помещения: залу, где дамы занимаются рукоделием и музыкой, бальную и концертную залы, биллиардную и библиотеку. 
Прекрасный парк, окружающий здание клуба, так и манит погулять в нем. С одной стороны в пяти-шести лье от города дали теряются в голубоватой дымке, с другой – горизонт загораживает гора Дан-дю-Ша*, самая высокая вершина в окрестностях Экса, названная так из-за своей белизны и остроконечной формы. 
______________ 
* Кошачий зуб (франц.). 

Постройка здания ванн была начата в 1772 году и закончена в 1784 по приказу и за счет Виктора-Амедея. 
В первой комнате, справа от входа, находятся два крана, из которых больные трижды в день пьют по стакану воды. Надпись на одном кране гласит «сера», на другом – «квасцы». Температура воды в первом кране равна тридцати пяти градусам, во втором – тридцати шести. 
Серная вода на одну пятую легче обычной; серебряная монета, опущенная в нее, чернеет за две секунды. 
По сравнению с обычной водой горячие источники отличаются некоторыми интересными особенностями: от соприкосновения с окружающим воздухом обычная вода, нагретая до восьмидесяти градусов, теряет за два часа около шестидесяти градусов, тогда как теплая минеральная вода, налитая в ванну в восемь часов вечера, остывает к восьми часам утра, то есть за двенадцать часов, всего на четырнадцать-пятнадцать градусов, и такую ванну можно принимать без добавления горячей воды, ведь температура в ней бывает не ниже восемнадцати-девятнадцати градусов. 
Больным людям рекомендуются ванны тридцати пяти-тридцати шести градусов, а воду Экса не надо ни нагревать, ни охлаждать, поскольку она соответствует этой температуре, иначе говоря, температуре человеческого тела; это свойство местных источников дает им явное преимущество перед всеми другими, либо слишком горячими, либо слишком холодными. Если вода слишком холодна, ее приходится подогревать, и легко понять, сколько полезного газа улетучивается при этом. Если же, напротив, она слишком горяча, ее разбавляют холодной водой или же наливают заранее. Ясно, что и в том, и в другом случае понижается лечебное действие ванн. 
Минеральные источники Экса обладают, кроме того, одной природной особенностью: в отличие от других горячих источников, которые обычно бьют в низинах, они выходят из земли на высоте тридцати футов над водолечебницей; это очень облегчает сооружение душей, позволяя в силу закона тяготения придать воде нужный напор без каких-либо дополнительных устройств. 
В разное время, особенно же когда температура воздуха спускается до двенадцати – девяти градусов тепла, в каждом из двух минеральных источников Экса по всей вероятности, они берут начало в одном и том же месте – наблюдается особое явление. Серная вода заключает в себе клейкую примесь, которая, густея, приобретает все особенности студенистой массы животного происхождения, о чем свидетельствуют ее вкус и питательные свойства, а квасцовая вода уподобляется студенистой массе явно растительного происхождения. 
В 1822 году, в последний день масленицы, по всей цепи альпийских гор прокатилось землетрясение; тридцать семь минут спустя значительное количество желатинообразной массы животного и растительного свойства вышло из труб обоих источников – серного и квасцового. 
Было бы слишком долго описывать всевозможные кабины и системы душей, которые в них принимают больные. Температура воды в душах разная, температура же воздуха в кабинах одна и та же, то есть тридцать три градуса. Только в одной кабине, прозванной Адом, гораздо жарче, что зависит от водяной струи, более мощной, чем все остальные; стоит затворить дверь и форточку этой кабины, чтоб ее тотчас же наполнили горячие пары. Из-за этой поистине адской атмосферы частота пульса больного доходит до ста сорока пяти ударов в минуту, а пульс некоего англичанина, скончавшегося от чахотки, достиг двухсот десяти, иначе говоря, трех с половиной ударов в секунду. Как раз в эту кабину и отвели злосчастного инженера-литейщика, шляпа которого так и осталась висеть там на вешалке. 
К горячим источникам можно добраться из города, пройдя через отверстие, снабженное решеткой, которое имеет три фута в ширину и носит название «Змеиная дыра»; в самом деле, от одиннадцати до двух часов дня в этом проходе скапливается множество ужей, привлеченных как солнечными лучами, ибо отверстие «Змеиной дыры» обращено на юг, так и горячими парами, которые вырываются из этой своеобразной отдушины. В указанное время дня там неизменно видишь ужей, наслаждающихся двойным теплом солнца и пара; ввиду того что эти пресмыкающиеся отнюдь не ядовиты, мальчишки приручают их, а затем пользуются ими, как иные предприимчивые люди – пятновыводными средствами, а именно чтобы выуживать мелкие монеты у путешественников. 
Решив осмотреть все достопримечательности Экса, я направился к Грезийскому водопаду; он находится в трех четвертях лье от города и пользуется печальной известностью из-за несчастья, случившегося в 1815 году с фрейлиной королевы Гортензии. В самом водопаде нет ничего примечательного, кроме глубоких воронок, которые он выдолбил в скале; в одной из них и погибла эта красивая молодая женщина. Когда я был на водопаде, уровень воды в нем понизился, обнажив отверстия всех трех воронок от пятнадцати до восемнадцати футов глубиной; в их внутренних стенках вода проделала ходы сообщения, через которые она питает ручей, протекающий тридцатью футами ниже и такой узкий, что его без труда можно перепрыгнуть. 
Королева Гортензия приехала полюбоваться водопадом в сопровождении г-жи Пакен и г-жи де Брок; эта последняя ступила на доску, перекинутую через самую большую воронку, и хотела было опереться на зонтик, но поставила его не на доску, а рядом; лишившись точки опоры, она подалась всем туловищем вправо, доска перевернулась, г-жа де Брок вскрикнула и исчезла в бездне: ей было двадцать пять лет. 
Королева приказала воздвигнуть на месте ее гибели памятник с такой надписью: 

Здесь 
10 июня 1813 года 
погибла в возрасте 25 лет 
на глазах у своей подруги 
Баронесса де Брок 

Путешественник, 
Пришедший сюда, 
Ступай с осторожностью 
Над этой пучиной: 
Помни о тех, 
Кто тебя 
любит! 

На обратном пути я увидел у дороги, шедшей по берегу горной речки, железный источник Сен-Симона, который был открыт Депине-сыном, врачом из Экса. Он велел построить здесь небольшой классический фонтан и высечь на нем не менее классическое имя богини Гигии, а несколько ниже надпись: Фонтан Сен-Симона. Не знаю, имеет ли эта фамилия какое-нибудь отношение к фамилии социального пророка наших дней. 
Водой из этого источника лечат болезни желудка и лимфатической системы. Я попробовал ее мимоходом и нашел, что вкус у нее довольно приятный. 
Я вернулся в Экс к самому ужину. Когда он был закончен и сотрапезники разошлись, я отметил, что ни один человек не пожаловался на колики в животе. Я так устал от своего путешествия, что сразу отправился спать. 
В полночь меня разбудил громкий шум и яркий свет. Моя комната была полна народа; четверо молодых людей держали в руке горящие факелы: за мной пришли, чтобы звать меня на вершину Дан-дю-Ша. 
Иные шутки может оценить лишь тот, кто хоть немного разделяет оживление и радость окружающих. Конечно, у приятелей, которые после ужина, сдобренного болтовней и вином, пребывали в приподнятом настроении и опасались, что отход ко сну положит конец веселью, вполне могло возникнуть желание провести остаток ночи вместе, совершив подъем на вершину Дан-дю-Ша, чтобы встретить там восход солнца, и, по всей вероятности, это предложение, сделанное кем-нибудь из нашей компании, имело у остальных громкий успех. Но я-то лег спокойный и усталый в надежде мирно проспать всю ночь, и нетрудно понять, что, когда меня внезапно разбудили, я без особого восторга выслушал столь нелепое предложение. Такая холодность показалась необъяснимой моим альпинистам; они решили, что я еще не вполне проснулся, и, чтобы стряхнуть с меня сонную одурь, схватили меня вчетвером за руки и за ноги и положили на пол посреди комнаты. Тем временем какой-то дальновидный приятель вылил на мою постель всю воду, которую я неосмотрительно оставил в умывальном тазу. И хотя из-за этой меры прогулка не стала для меня заманчивее, я вынужден был признать, что она почти неизбежна. Итак, я примирился с необходимостью и сделал вид, будто мысль залезть на гору мне чрезвычайно нравится; пять минут спустя я уже был готов, и мы отправились в путь. Всего нас собралось четырнадцать человек, включая двух проводников. 
Проходя по площади, мы увидели Жакото, закрывавшего кафе, и немца, который курил последнюю сигару и допивал последнюю бутылку пива. Жакото пожелал новоявленным альпинистам много удовольствия, а немец крикнул нам вдогонку: «Щасливого пути!» Мы поблагодарили обоих. 
Пришлось переправиться на другую сторону озера Бурже, чтобы добраться до подножия горы, на которую нам предстояло взойти; вода в озере была синяя, прозрачная, спокойная, и казалось, что в глубине его мерцает столько же звезд, сколько их было в небе. На западной оконечности озера высилась, словно белое привидение, башня Откомб, а между нею и нами тихо скользили рыбачьи лодки; на носу каждой горел факел, пламя которого отражалось в воде. 
Будь я здесь один, я мог бы часами мечтать, сидя в одинокой лодке, и, конечно, не пожалел бы ни о прерванном сне, ни о теплой постели. Но я не для этого покинул город, я покинул его, чтобы развлекаться. Итак, я развлекался!.. Странная штука жизнь: в погоне за развлечениями, за удовольствиями мы постоянно проходим мимо счастья!.. 
Подъем на гору начался в половине первого утра; занятно было смотреть на наше факельное шествие. В два часа утра мы уже прошли три четверти пути; но тот его отрезок, который оставалось преодолеть, был так труден, так опасен, что наши проводники сделали привал, чтобы дождаться первых лучей солнца. 
Как только рассвело, мы продолжали восхождение, но вскоре подъем стал таким крутым, что мы почти касались грудью склона горы, по которому шли гуськом. Мы проявляли всю ловкость и силу, на которую были способны, цеплялись руками за вереск и кусты, а ногами за уступы скал и неровности почвы. Было слышно, как из-под ног у нас вырываются камни и катятся под откос, крутой, словно скат крыши, и, следя за ними глазами, мы видели, что они достигают озера, синяя гладь которого расстилалась в четверти лье под нами; проводники и те не могли нам помочь, так как были поглощены поисками наиболее удобного пути; лишь время от времени они советовали нам не оборачиваться, чтобы избежать дурноты и головокружения, и эти советы, сделанные резким, отрывистым голосом, говорили о том, что опасность свалиться вполне реальна. 
Вдруг наш товарищ, шедший первым за проводниками, испустил крик, от которого по телу у нас пробежали мурашки. Он собрался было ступить на камень, расшатанный тяжестью тех, кто уже воспользовался им как точкой опоры, но камень выскользнул у него из-под ног, а ветка, за которую он уцепился, не выдержала веса его тела и сломалась. 
– Держите его! Держите! – вскричали проводники. 
Но сказать это было легче, чем сделать: мы с превеликим трудом держались сами. Несчастный промелькнул мимо нас, и никто не смог его остановить. Мы уже полагали, что наш товарищ погиб, и в холодном поту следили за ним взглядом, когда он оказался так близко от Монтегю, последнего в нашей шеренге, что тот протянул руку и ухватил его за волосы. Казалось, они вот-вот рухнут оба; длилось это недолго, но никто из нас вовек не забудет того мгновения, когда наши друзья балансировали над пропастью, глубиной в две тысячи футов, а мы гадали, упадут они в нее или нет. 
Наконец мы добрались до небольшого елового леса, и хотя дорога поднималась по-прежнему почти отвесно, взбираться по ней стало легче: мы хватались за ветви деревьев, опирались на их стволы. Лесок этот почти упирался в голую скалу, которой гора и обязана своим странным названием; ступени, выдолбленные кое-где в камне, облегчали подъем на ее вершину. 
Только двое из нас предприняли это последнее восхождение, хотя оно было и не труднее проделанного нами пути; дело в том, что вид с вершины обещал быть не лучше того, который мы имели перед глазами; впрочем, и он не вознаградил нас за усталость и полученные ссадины; итак, мы предоставили двум смельчакам взбираться на эту колокольню, а сами уселись на землю, чтобы вытряхнуть камешки из обуви и вытащить колючки из одежды. Между тем наши альпинисты овладели вершиной горы и в доказательство своего подвига развели там костер и выкурили по сигарете. 
Четверть часа спустя они присоединились к нам, так и не потушив костра: им хотелось знать, будет ли виден снизу его дым. 
Мы наскоро перекусили, после чего проводники спросили нас, какой дорогой мы желаем вернуться – прежней или другой, более длинной, но зато более легкой; мы единодушно выбрали последнюю. В три часа по полудни мы уже были в Эксе, и двое наших приятелей, стоя посреди площади, с гордостью взирали на дым своего сигнального огня. Я спросил своих спутников, дозволено ли мне теперь, когда я вдоволь развлекся, отправиться на боковую. Ввиду того что все они испытывали ту же потребность, мне было отвечено, что препятствий к этому не имеется. 
Уверен, что я проспал бы тридцать шесть часов подряд, как Бальма, если бы меня не разбудил громкий шум. Я открыл глаза, было темно; я подошел к окну и увидел, что все население Экса высыпало на площадь; все говорили разом, вырывали друг у друга зрительные трубы и задирали голову, рискуя свихнуть себе шею. Я решил, что произошло лунное затмение. 
Я поспешно оделся, чтобы не пропустить интересного зрелища, и спустился вниз, вооружившись подзорной трубой. 
Красноватые отблески озаряли ночь, небо, казалось, было в огне, Дан-дю-Ша пылала. 
Тут кто-то коснулся моей руки; я обернулся и заметил наших товарищей, зажегших сигнальный огонь на вершине горы; они мимоходом кивнули мне. Я спросил, куда они торопятся; один из них рупором сложил руки и крикнул: «В Женеву!» Я сразу понял, в чем дело: стало известно, что они вызвали пожар на Дан-дю-Ша, и Жако-то потихоньку предупредил их, что король Сардинии весьма дорожит своими лесами. 
Я перевел взгляд на младшую сестру Везувия: это был, правда, второстепенный, но премилый вулкан. 
Ночной пожар в горах одно из самых великолепных зрелищ, какое можно увидеть. Пламя свободно разгуливает по лесу, словно гидра протягивает во все стороны свои огненные головы, подползает к попавшемуся на его дороге дереву, взбирается вверх по стволу, лижет своими сверкающими языками листья, султаном взвивается над верхушкой, спускается вниз по веткам и зажигает их одну за другой, словно ветви тиса на народном гулянье. Вот представление, которое наши короли не могут дать на своих празднествах, хотя оно поистине прекрасно! Затем, когда охваченное пламенем дерево сбрасывает с себя огненные листья, а налетевший ветер разносит их сверкающим дождем, когда каждая искра, падая на землю, порождает новый очаг пожара, когда эти очаги ширятся, сближаются и, слившись, образуют море огня, когда весь лес полыхает и каждое дерево окрашивает в соответствии со своей породой объявшее его пламя и придает ему собственную форму, когда почерневшие камни срываются с высоты и катятся вниз, все круша на своем пути, когда огонь свистит, как ветер, а ветер ревет, как ураган, – что за волшебная, ни с чем не сравнимая картина развертывается тогда перед глазами. Нерон, поджегший Рим, понимал толк в наслаждении. 
От восторженного созерцания пожара меня отвлек стук колес: по площади ехала карета под конвоем четверых королевских карабинеров. Я узнал экипаж наших руджьери: разоблаченные проводниками и начальником почты, они были задержаны жандармами Карла-Альберта, так и не успев добраться до савойской границы. Обоим грозила тюрьма, но мы дружно встали на их защиту. Наконец благодаря нашему поручительству и данному ими слову не покидать Экса друзья были освобождены, что позволило им полюбоваться пожаром, который им предстояло оплатить. 
Пожар продолжался три дня. 
На четвертый день его виновникам был вручен счет на тридцать семь тысяч пятьсот франков. Они нашли, что плата слишком высока за несколько арпанов дрянного леса, к тому же непригодного для эксплуатации из-за своего местоположения; они написали нашему послу в Турине, прося его добиться хоть небольшого сокращения этой суммы. Посол проявил такое хитроумие, что неделю спустя требование о возмещении убытков было сведено к семистам восьмидесяти франкам. 
По уплате этой суммы обоим друзьям разрешалось покинуть Экс; они выложили деньги, получили расписку и тут же уехали, опасаясь, как бы на следующий день им не предъявили дополнительного счета. 
Я утаил имена виновников пожара: они пользуются слишком большим уважением в Париже, чтобы я отважился на него посягнуть. 
Неделя, прошедшая после их отъезда, не принесла ничего нового, кроме отвратительного концерта, данного «лучшим» контральто Комической оперы и «лучшим» баритоном бывшей королевской гвардии, и переезда немца, который занял в отеле номер по соседству со мной; до сего времени он жил в доме рядом с логовищем змей и в одно прекрасное утро обнаружил в своем ботинке гадюку. 
Ввиду того что поездки на ослах надоедают, даже если вылетаешь из седла не больше двух-трех раз, что игра в карты не кажется занимательной тому, кто не радуется выигрышу и не горюет о проигрыше, что я уже осмотрел все достопримечательности Экса и его окрестностей и, наконец, ввиду того что нам угрожал второй концерт «лучшего» контральто и «лучшего» баритона, я решил отказаться от этой идиотской жизни и посетить большой картезианский монастырь, находившийся, если не ошибаюсь, в десяти – двенадцати лье от Экса. Затем я намеревался вернуться в Женеву, а оттуда продолжать путешествие по Альпам через Оберланд. Итак, я приготовился к отъезду, нанял экипаж из обычного расчета десять франков в день и 10 сентября утром зашел проститься с немцем, моим соседом; он предложил мне выкурить с ним сигару и выпить стакан пива – любезность, которую, по-моему, он еще никому не оказывал. 
В то время, как мы пили пиво и, облокотившись на столик, посылали друг другу в лицо клубы дыма, слуга доложил, что карета подана; немец встал, проводил меня до двери и только у ее порога спросил: 
– Куда ви едите? 
Я объяснил ему. 
– Ха, ха, – продолжал он, – ви увидите монахоф, они шудные люди. 
– Почему чудные? 
– Да, да, они едят в шернилницах и спьят в шкапах. 
– Что это значит, черт возьми? 
– Увидите. 
Он пожал мне руку, пожелал счастливого пути и захлопнул дверь своего номера. Я так и не добился от него никаких разъяснений. 
Я зашел проститься с Жакото и выпить у него чашку шоколада. Хотя я не так уж много заказывал в кафе, где он работал, Жакото преисполнился ко мне уважением, ибо я сказал ему, что пишу книги; узнав, что я уезжаю, он спросил, не напишу ли я чего-нибудь о водах Экса. Я ответил, что это маловероятно хотя и возможно. Тогда он попросил меня упомянуть о кафе, где он был старшим официантом, что, несомненно, принесет большую пользу его хозяину; я не только дал ему такое обещание, но и обязался в меру своих сил прославить лично его, Жакото. Бедный малый даже побледнел при мысли, что его имя будет напечатано когда-нибудь в книге. 
Общество, которое я оставил в Эксе, представляло собой диковинную смесь различных социальных слоев и политических убеждений. В большинстве была потомственная аристократия, преследуемая и понемногу вытесняемая аристократией финансовой, которая идет ей на смену, – так на скошенном поле прорастает новая трава. Словом, карлисты выделялись своей многочисленностью. 
Сразу за ними шла партия собственников, состоящая из богатых парижских купцов, лионских негоциантов и владельцев металлургических заводов Дофине. Все эти славные люди чувствовали себя весьма несчастными, не получая в Савойе «Конститюсьоннеля»*. 
______________ 
* В Савойю поступают лишь две газеты – «Газетт» и «Котидьен» (Прим. автора.) 

Бонапартистская партия также имела нескольких представителей в этом парламенте критиканов. Бонапартисты сразу бросались в глаза недовольством, составляющим основу их характера, и следующими ироническими словами, которые они вставляли в любой разговор: «Ах, если бы изменники не предали Наполеона!» Они – честные люди, ничего не видящие дальше острия своей шпаги; они мечтают о повторении триумфального возврата с острова Эльбы для Жозефа или Люсьена, не ведая, что Наполеон принадлежит к историческим личностям, которые оставляют после семью, но не наследников. 
Республиканская партия была явно наиболее слабой и состояла, если не ошибаюсь, из меня одного. Впрочем, по причине того, что я был не вполне согласен ни с революционными принципами «Трибюн», ни с американскими теориями «Насьональ», что, по моему убеждению, Вольтер писал плохие трагедии и что я снимал шляпу, проходя мимо распятия, меня считали всего-навсего утопистом. 
Демаркационная линия была особенно заметна среди женщин. Между собой общались лишь Сен-Жерменское предместье и предместье Сент-Оноре: потомственная и военная аристократия – сестры, тогда как аристократия финансовая – незаконнорожденная. Мужчин, однако, сближали азартные игры: за зеленым сукном не существует каст, и тот, кто делает наибольшие ставки, считается и самым знатным. Ротшильд пришел на смену семейству Монморанси, и, откажись он сегодня от веры предков, никто не стал бы оспаривать у него завтра звание славнейшего барона христианского мира. 
Пока я размышлял обо всем этом, лошади успели привезти меня в Шамбери, где я не посмел остановиться из-за серой фетровой шляпы, все еще красовавшейся у меня на голове. Я заметил только, проезжая по городу, что хозяин гостиницы «Под сенью французского герба» сохранил на своей вывеске три лилии старшей королевской ветви, которые народ так решительно стер с герба младшей ветви. 
В трех лье от Шамбери мы проехали под сводами туннеля, проложенного в горе; он имеет в длину шагов сто пятьдесят. Начатый при Наполеоне туннель был достроен теперешним савойским правительством. 
По ту сторону горы лежит деревня Эшель, а в четверти лье от нее полуфранцузский, полусавойский городок. Границей между обоими королевствами служит речка; перекинутый через нее мост охраняется с одного конца савойским часовым, а с другого – часовым французским. Ни тот, ни другой не имеет права вступить на территорию своего соседа; оба важно доходят до середины моста, иначе говоря, до пограничной линии; после чего, повернувшись друг к другу спиной, расходятся в противоположные стороны и повторяют этот маневр в течение всего дежурства. Признаться, я с удовольствием увидел красные штаны и трехцветную кокарду одного из часовых, говорившие о том, что передо мной соотечественник. 
Фото из открытых источников
Impressions de voyage: En Suisse (В Швейцарии) – 1833-1834, 
Путешествие продолжалось с 21 июля по 20 октября 1832 года. 

Комментариев нет: